Рауль Прието Рамирес: Орган – не только инструмент для богослужений

Один из ярких представителей органистов молодого поколения, гастролирующий по всему миру, дающий мастер-классы, художественный руководитель Международного органного фестиваля и летней академии Матаро (Барселона), с сентября 2013 года – штатный органист и профессор Университета штата Индиана в Манси (Ball State University), Руаль Приетро Рамирес всегда открыт для общения и очень доброжелателен. 27-го декабря 2012 года в Московском международном доме музыки состоялся его концерт. На сцену органист вышел так, как будто знал лично каждого в зале и уже давно ждал этой встречи. Исполнитель не нуждался ни в нотах, ни в ассистенте, на сцене царили только он, музыка и инструмент. Первое отделение было посвящено Баху, второе – романтике. Публика услышала сочетание пылающего темперамента, русской техники и немецкой выделки. После концерта была объявлена автограф сессия, и пробиться к исполнителю было невозможно, так что интервью пришлось отложить на сентябрь, когда органист приехал в Москву в качестве члена жюри Третьего международного конкурса органистов имени Гедике.

— Поговорит об образовании в Испании.

– Это достаточно трудный вопрос, потому что я получил образование в Штутгарте, а также с преподавателем фортепиано из Санкт–Петербурга, во-вторых, я совершенно оторван от испанской органной школы.

– Тем не менее, Вы – испанский органист, живете в Испании…

– … часть года. Сейчас я провожу пять месяцев в Испании, семь – в США: с сентября этого года там работаю. Случилось так, что в университете образовалось место штатного преподавателя, и, ввиду того, что мой авторитет за последнее время значительно вырос, я был приглашен на эту должность. В учебном заведении появился новый концертный инструмент, и они связались со мной, преследуя как художественные, так и педагогические цели.

– Почему пригласили именно Вас?

– Кто-то из комитета был на одном из трех моих концертов в Индианаполисе, прошедших с большим успехом, и меня пригласили сыграть на новом органе. В последующие дни я дал мастер-класс, им очень понравилось, и они решили, что я тот, кто им нужен.

– Какова сейчас органная ситуация в Испании? Все-таки, Вы там родились, учились, проводите 5 месяцев в году.

– Не знаю, насколько она изменилась за последние годы, как я уже говорил, у меня нет тесной связи со страной. Те пять месяцев вне США я провожу не только в Испании, но и в других европейских странах, играя концерты. Я живу в небольшой деревне, ближайший орган находится в 45 минутах езды на машине, руковожу фестивалем, имея, конечно, возможность наблюдать за тем, что происходит вокруг. У меня сложилось впечатление, что за последние 30 лет, даже, я бы сказал, 50 лет, органный мир Испании лишился публики, причем по своей вине. Я знаю, что в 40-х годах в Барселоне проводились концерты, чтобы попасть на которые, нужно было отстоять длинную очередь. Роберт де ла Риба – священник – играл концерты после войны, каждое воскресенье зал был заполнен людьми. В Барселоне каждое воскресенье проходило по три концерта. Один в Национальном дворце Монжуик (Palau nacional de Montjuïc) на органе фирмы Walker с 6 мануалами (156 регистров), построенном в 1929 году. Другой концерт во Дворце изящных искусств (Palacio de bellas artes), третий – во Дворце музыки (Palau de la música). Дворец изящных искусств был разрушен вместе с органом (мастера Акилино Амезуа (Aquilino Amezúa) 1889 года, электрическая регистровая трактура), на этом месте теперь площадь. Орган Национального дворца Монжуик разрушен, здание было закрыто в 1978 году, об инструменте никто не заботился более 50-ти лет.

Орган Дворца музыки (Walker, 1911) был отреставрирован в 70-х годах, но это было сделано настолько некачественно, что через пару лет инструмент вышел из строя. Недавно его снова отремонтировали, но теперь там нет публики. Органные концерты проходят два-три раза в год, билет стоит 1–2 евро. Многие приходят по пригласительным билетам. В церквах дела обстоят не лучше. Кафедральный собор – туристическое место, поэтому находится не в таком плохом положении, как остальные. Это все из-за того, что потеряна связь между исполнителем и аудиторией. Три года назад я был приглашен на симпозиум для преподавателей из Испании  как председатель. У нас была большая дискуссия на тему того, почему студенты больше не хотят выбирать орган своей специальностью. Их с каждым годом все меньше и меньше. Эти беседы, однако, ни к чему не привели. Мне кажется, что проблема кроется в самом органном мире, а не в церкви, культуре, людях, но никто серьезно об этом не задумывается. Надо заглянуть прежде всего в себя.

– Мне кажется, мы можем сравнить эту ситуацию с той, что происходит в Голландии, где закрываются церкви из-за небольшого количества людей на службах. Правда, органные концерты публика тоже не особо жалует. Как я понимаю, похожее происходит и в Германии.

– Да, но это больше связано с религией, нежели с органной музыкой.

– Те, кто приходит на службу, обычно не посещают концерты, по их словам, они и так слушают орган каждое воскресенье. Проблема в рекламе? Предложениях? Каково Ваше мнение?

– Да, Вы сами это сказали. Если ты предложишь просто прийти послушать красивый инструмент, они придут только единожды, потому что у них не будет причины вернуться. Если ты предложишь им музыку, которая затронет их сердца, они будут приходить снова и снова. Ничего не имею против церкви, поймите меня правильно. Католики, протестанты и англикане используют орган во время богослужений, благодаря чему мы имеет большое количество инструментов в очень хорошем состоянии, но не нужно проводить связь между будущим церкви и будущим органа. Орган – это не только инструмент для богослужений. Я – не церковный органист, я – музыкант, и для меня нет связи между тем, что люди не ходят на концерты и тем, что они не посещают церковь. На концерты фестиваля, организованные мной в Барселоне, приходит больше тысячи человек, между тем, как в ту же базилику по воскресеньям собирается не больше двух десятков.

– В чем же секрет?

– Это очень долгий процесс, за одну беседу не рассказать всего того, что нужно для этого сделать. Тем же самым я занимался в концертном зале Мадрида. Вопрос в том, как достичь результата. Для начала надо спуститься с небес, быть немножечко скромнее. Публика не приходит на органные концерты не потому что ничего не понимает в музыке, не знает, как ее слушать или вообще не имеет никакого культурного уровня, проблема кроется в нас. Любовь к музыке заложена природой, сердце исполнителя должно биться в унисон с сердцем слушателя. Каждый может ее чувствовать, не зависимо оттого, насколько высок его культурный уровень. Нам нужно спуститься с кафедры проповедника и вспомнить давно забытые чувства, которые вызывает музыка, чтобы стать ближе публике.

– Что Вы играете на концертах?

– Все. Им нравится Бах, его трио-сонаты, я играл им Фантазию и фугу на тему B–A–C–H Регера, «Пляску смерти» Сен-Санса, много произведений Шайдемана. Вряд ли кто-то еще будет играть музыку этого композитора, желая сделать публику счастливой! Мне кажется, вопрос в том, как ты это делаешь. Ты должен увлечь публику, завладеть ее вниманием и помнить: меньше внешних эффектов, больше внимания ко внутреннему миру. Люди, слушающие концерт, должны чувствовать, что происходит нечто особенное.

– Это достаточно долгий процесс, не достижимый за один раз.

– Порой можно сделать какой-то ход и получить быстрый результат, но потом надо стараться поддерживать «пламя». Вот, построят новый инструмент в Испании, проведут  инаугурация с большим количеством людей в аудитории, а в дальнейшем, из-за неправильного подхода, в зале остается все меньше и меньше публики, а потом и вовсе отменяют серию концертов.

– У Вас постоянная публика? Приходят одни и те же люди?

– Да, и они потом приводят своих друзей. Это происходит и в Мадриде, и в Барселоне: я всегда думаю о том, что каждый человек может быть несчастным, счастливым, иметь свои проблемы, но когда он приходит на концерт, должен забыть обо всем и оказаться в совершенно другом мире! Музыка заставляет людей открывать и чувствовать себя с новой силой. Думаю, публике просто нравится музыка, а не какое-то конкретное произведение.  Два года назад, после концерта в Америке, на котором я играл сонату Ройбке (мы почему-то уверены, что им нравится только популярная, слащавая музыка), ко мне подошли несколько человек со слезами на глазах. Один из них сказал: «Я очень благодарен за то, что Вы для меня сделали» – «Я не сделал ничего особенного, просто играл Ройбке, все остальное происходило у Вас внутри». Мы пробуждаем музыкой чувства. Моя задача – подготовить пространство, в котором они смогут чувствовать себя самими собой. Это как зеркало, в котором они увидели свое отражение. Я думаю об этом, когда организовываю фестиваль. Может, наша публика изменятся в лучшую сторону, когда поймет, что была жива, но не жила.

– Вы хотите сделать орган популярным инструментом?

– Мне все равно, какой это будет инструмент, я хочу, чтобы люди полюбили музыку.  Это и есть идея фестиваля в Барселоне, потому люди возвращаются на концерты вновь, приводят своих друзей. Я должен заботиться о том, чтобы они снова вернулись к нам. Почему они должны это сделать? Они должны чувствовать, что все было сделано исключительно для них. Нужно забыть о себе, об органе, и думать только о тех, кто придет на концерт. Мы артисты, и работаем для людей.

– Как Вы начали заниматься музыкой, в частности, органной?

– Моя история начинается в семье, далекой от музыки. Родители жили в одном из бедных районов Испании, и желали своим детям лучшей жизни. В деревне, где я родился, не было никаких музыкальных инструментов. Папа с мамой всегда хотели, чтобы я занимался искусством. Я рисовал, танцевал, участвовал в театральных постановках. Потом они предложили мне подумать об освоении музыкального инструмента, моя сестра тоже принимала в этом участие. Брат стал обучаться игре на гитаре в Мадриде. Он как-то посоветовал мне включить трансляцию концерта по радио, и я впервые услышал орган. С тех пор я побывал в каждой библиотеке нашей деревни, собирая информацию про этот инструмент. В 12 лет заполучил пластинку с записями, мне это казалось чем-то неземным. Начался период самообучения. Конечно, я бы предпочел заниматься с хорошим преподавателем, так что не особо горжусь этим фактом. С 13 до 16 лет я занимался на синтезаторе, до этого практиковался на столе… Буквально заставлял себя слушать музыку до тех пор, пока не начинал ее понимать. Каждый раз, начиная организовывать фестиваль, вспоминаю, как это, когда тебе 12 или 13 лет, и ты ничего не смыслишь в музыке. И это то, что часто чувствуют люди, пришедшие на концерт.

– Но Вы ведь не всегда занимались самообразованием?

– Нет, конечно. Когда мне было 16, начал изучать философию в Университет Саламанки, чуть позже я решил стать музыкантом, когда открыл для себя идеи известного дирижера Серджио Челибидаке. Меня изумило то, что музыка может делать гораздо больше, нежели философия. Я начал заниматься с органисткой Розой Дельгадо, она заботилась обо мне, как вторая мать. Моя техника игры была ужасной из-за отсутствия хорошей фортепианной школы. Пытаясь найти себе учителя, посетил много мастер-классов, занимался с разными известными преподавателями Испании, но все время что-то было не так, я не мог найти того, что было для меня идеалом.

– Поясните, пожалуйста.

– Учителя, который бы смог понять мой уровень и знал, что может его улучшить.  Однажды я встретил Ги Бове, и он сказал мне: «Первое – ты должен найти СВОЕГО учителя, второе – тебе надо уехать из Испании». Тогда у меня была совсем плачевная ситуация, мой преподаватель мог сказать, что Регер писал в stylus fantasticus, или что я должен играть Корреа де Араухо определенным образом, потому что так моему педагогу привиделось во сне. Это немыслимо! Я разговаривал с Лоренцо Гиельми и Людгером Ломанном, и они тоже посоветовали мне уехать из страны. Последний сказал, что со мной все в порядке, что нужно лишь начать двигаться в другом направлении. Я встретил его на мастер-классе в Харлеме, помню, корейский органист играл тогда Токкату Регера опус 59, и когда профессор начал работать над произведением, оно приобрело для меня смысл. Я понял тогда, что это как раз то, что мне было нужно. Ломанн был очень убедителен. Когда ты на сцене, ты должен быть уверен в том, что делаешь, даже если завтра ты изменишь свое мнение. У нас состоялся разговор с  ним,  и я уехал на пять лет учиться к Ломаннну в Штутгарт.

– Сколько Вам было тогда лет?

– 24 года.

– То есть, с 16 до 24 лет Вы искали…

– Нет, я тратил время. Сейчас в Испании учителя лучше, чем были тогда. Об этом очень грустно говорить. Когда преподаватель не может сыграть прелюдию и фугу Баха от начала до конца без остановок и ошибок, чему он может научить? Я бы сказал, что профессиональная органная школа была потеряна Испанией в XIX веке. Ее просто запретили. В начале XX века Римско-католическая церковь снова разрешила органы, преподавание, школы, началось было возрождение, но гражданская война 1936 года все уничтожила. В 1962 году Ватиканом было принято решение, что надо быть ближе к народу, в Испании это поняли так, что церемонию может сопровождать гитара и популярная музыка. Во многом из-за этого церкви сейчас пустуют. Так что у профессионального образования не было никакого шанса выжить. Инструменты в концертных залах были уничтожены, в церквях не звучала органная музыка, страна бедствовала после войны… Сколько органистов сейчас могут прожить за счет работы в церкви? Я могу пересчитать этих людей, используя пальцы одной руки. Все церковные органисты должны иметь вторую работу, чтобы прожить. Нет профессиональной структуры, профессиональных преподавателей, соответственно, нет и школы. Всякий, кто умеет хоть как-то играть на органе, претендует на роль учителя. В нашей стране существовали традиции со времен Ренессанса, но мы их потеряли уже давным-давно. Нет интереса к этому инструменту, нет и количества, которое могло бы перейти в качество.

– Где сегодня возможно получить органное образование в Испании?

– Не могу ответить на этот вопрос. Я знал кого-то, кому мог доверять, например, в Сан-Себастьяне, Памплоне, но, возможно, они оттуда уже уехали. Основная проблема – то, как учителя получают свои рабочие места. Если ты хочешь преподавать в Испании, приоритетны не твои знания, а то, сколько ты уже работал по этой специальности. Профсоюз и местные власти вывели правила приема на работу учителей. Для них важно, сколько ты работаешь, а не то, сколько ты знаешь. Таким образом, тот, кто получил образование в Испании и не хочет развиваться дальше, совершенствоваться за границей, подавая документы о приеме на работу вместе с тем, кто уехал учиться за пределы страны, а потом вернулся, получит место, потому что у него уже есть опыт работы. Наличие высокого уровня вовсе не обязательно для того, чтобы занять получить хорошее место. Если ты покинул страну, почти нет шансов, что, когда вернешься, получишь работу, в отличие от других, кто предпочел остаться и начать преподавать, даже если делает это страшно плохо…

– Значит, они не могут предложить Вам работу?

– Нет, это будет незаконно. Будет устроен своеобразный открытый конкурс, следуя установленным правилам. Выиграет тот, кто преподавал четыре года фортепиано в музыкальной школе, а не тот, кто закончил докторантуру в США, например.

– Они не заинтересованы в уровне?

– Именно. На данный момент речь идет о том, что кризис не в экономике Испании, а в ее морали, так как высокий профессионализм не имеет ценности. Проблема, конечно, еще в том, что музыкальные традиции были прерваны, в отличие, например, от России.

– Бывает иногда, что, пытаясь сделать себе карьеру, органист начинает продавать себя, как знатока национальной музыки. Есть настоящие специалисты по испанской музыке на Ваш взгляд?

– Я могу назвать несколько имен: Даниэль Ойарсабаль (Daniel Oyarzabal)– органист, который также хорошо играет джаз), Рауль дель Торо (Raul del Toro) (учитель в Памплоне и знаток испанской музыки), Эстебан Ландарт (Esteban Landart), преподающий в Сан-Себастьяне. На данный момент в Испании людям позволено иметь свое собственное мнение, к чему они не привыкли. В связи с тем, что раньше оно должно было быть единственно правильным, многие просто боялись его озвучить. Мы все разные, у нас могут быть разные мнения, но они должны быть профессионально подкреплены. Важно при этом не начать воевать друг с другом, доказывая, что только твое мнение является правильным.

– Хотела бы вернуться к Вашим учителям. Я прочитала, что Вы учились в Санкт-Петербурге.

– Нет-нет, я не учился в этом городе, у меня был преподаватель фортепиано, который часто приезжал работать в Испанию. Это я и упомянул в своей биографии, но часто эта информация искажается. Его звали Леонид Синцев. Он проводил полмесяца в России, полмесяца в Испании. И так на протяжении 15 лет. Возможно, эти перелеты повлияли на его здоровье, и привели к преждевременной кончине. Он преподавал фортепиано моей девушке. Когда я с ней познакомился, обратил внимание на то, как она занимается, как играет. Вот, что мне было нужно! И я вместе а ней начал ходить к нему на занятия. Леонид мыслил художника, как вершину социальной пирамиды. Культура, по его мнению, «кормит» и воспитывает общество.

– Сколько Вам было тогда лет?

– 23 года.

– За год до того, как Вы встретили Людгера Ломанна…

– Да! Я был удивлен отношением русского преподавателя к художнику, его роли и месту в обществе. Он верил, что эта работа очень важна. И каждый день, когда ты занимаешься, должен помнить об этом. Должно делать это с мыслью о слушателях, друзьях, семье. Следующий момент – как соединить свои мозги и воображение с физиологией. Надо представить, что у каждого пальца есть ухо. Леонид Синцев научил меня, как управлять телом и выражать себя в музыке. С этого момента я начал «изобретать» свою технику игры на органе. Другой мой учитель – Ломанн – сделал из меня художника, органиста, способного управлять инструментом, проникать вглубь каждой пьесы, читать между строк Букстехуде, Фрескобальди или Регера, он научил меня, как серьезно работать с музыкальным текстом и стилем, помог мне развиться в различных направлениях.

– Как долго Вы учились у Синцева?

– Около трех лет, то есть, параллельно у меня было два преподавателя. Было интересное время: я работал в Барселоне, в Главной базилике Ла Мерсе, получал уроки в Мадриде у Леонида и у Ломана в Штутгарте. Хочу еще вспомнить, что Леонид не просто преподавал нам, но и объяснял, почему и как он учит каждого из нас. Не существовало единого метода для всех. После окончания занятий с ним я уже имел четкое представление о преподавании.

– Это были два Ваших главных преподавателя. А как давно Вы преподаете?

– Официально – с этого сентября, до того давал частные уроки. Мне нравится эта работа, так как она не требует проводить все время на одном месте, и я могу свободно концертировать и преподавать. В этом Университете раньше не существовало постоянного органного класса, были только приглашенные преподаватели. Более того, даже не было концертного инструмента. Профессор, работавший до меня, смог организовать новый инструмент, и, увольняясь, сказал, что нужно изменить схему обучения. Он был одним из тех, кто был на моем концерте и мастер-классе, о чем мы говорили в начале нашей беседы.

– Вы никогда не принимали участия в органных конкурсах. Почему?

– Не верю в них. Порой, для того, чтобы выиграть конкурс, нужно идти против себя, следуя определенному плану, делая те вещи, которые приведут к покорению членов жюри и, наконец, к победе. Но ведь речь только о конкурсе, а после него будет совсем другая жизнь.

– Кого Вы можете назвать из нового поколения органистов Испании?

–   Рауль дель Тор, Роберто Фреско (Roberto Fresco), Даниэль Ойарсабаль, Эстебан Ландарт, Саскья Роурес (Saskya Roures).

– Они получили образование в Испании или за границей?

– За границей.

– Что входит в Ваш репертуаре? Что Вы любите играть?

– Хорошую, качественную музыку, ведь жизнь коротка!

– На каком органе предпочитаете играть: электронном или духовом?

– Просто стараюсь хорошо делать свою работу, меньше всего меня волнует инструмент. Конечно, духовой орган меня привлекает больше.

– Ваша любимая музыка? Неужели Бах?

– У меня нет приоритетов, я люблю МУЗЫКУ, иногда даже то, что написано не для органа. Мне очень нравится Прокофьев! В следующем году я собираюсь представить публике транскрипции, которые сделал. Мне очень нравится Рахманинов, Шостакович, Чайковский.

– Играли ли Вы русскую органную музыку?

– Уже давно собираюсь. У меня есть ощущение, что она претерпела влияние французской и немецкой композиторской школы. Для меня больший интерес представляет музыка Прокофьева. Ты не можешь сказать, она печальная или счастливая, все в комплексе. Это ведь очень трудно выразить, а у него это великолепно получалось! С Шостаковичем та же история. Мне кажется, органный репертуар конца XIX века чересчур классический.

– Значит, у российской публики появится шанс услышать некоторые транскрипции русской музыки?

– Да, я давно уже работаю над произведениями Рахманинова: «Островом мертвых», несколькими прелюдиями и этюдами-картинами. Очень хочется сделать «Ромео и Джульетту» Чайковского, также некоторые фортепианные произведения, что касается Прокофьева – третью фортепианную сонату, затем седьмую, а потом пятую симфонию.

– Очень интересно! Будем ждать новой встречи.

Беседовала Анна КАРПЕНКО